Stepan-IvanКак-то, в один из летних дней ко мне пришёл Стёпа. В руке у него был лист бумаги.
— Держи, это тебе подарок от меня! На память! — сказал он и протянул мне рисунок. 
Лето уже плавно перетекло за вторую свою половину, но дни ещё были жаркие, особенно после трёх часов, когда сверху, над лесом растекалось горячее марево, страшась опуститься ниже и растеряться в прохладе стволов и всё ещё зеленой листвы деревьев. Железная дорога, напротив, совершенно не боялась леса и проходила сквозь него, рассекая на две неравные половины блестящими на солнце рельсами и являясь удобным ориентиром для грибников. Это была одноколейка и поезда по ней ходили редко, а лес наступал, подбираясь всё ближе к насыпи из пыльного щебня.
Там, где лес заканчивался, шли заросли кустов, тростника и была низинка по осени заполнявшаяся влагой. Дождей уже две недели как не было, земля высохла, и даже образовалось некое подобие тропинки, по которой иногда срезали путь дачники.
По тропинке из лесу, распугивая своими шагами россыпи кузнечиков, вышли двое. Они задумчиво постояли на опушке и медленно стали подниматься по насыпи к полотну железной дороги. Щебень шурша, скатывался вниз под их ногами, но они преодолели подъем и оказались наверху, между черными, лоснящимися на жаре шпалами. Вблизи, оказавшиеся неожиданно толстыми, рельсы скользили влево, немного изгибались и уже далеко, следуя плавной дугой мимо семафора, горевшего рубиновым сигналом, скрывались из вида. Вправо виднелся старый железнодорожный мост. Его металлические фермы в заклёпках образовывали узкий коридор, по которому поезд проходил над довольно большим оврагом.
Они огляделись. От нагретых солнцем шпал в воздухе разливался вкусный запах креозота. Сами они были старые, ещё деревянные, а рельсы крепились к ним огромными гвоздями со сбитыми квадратными шляпками. Между шпалами пророс какой-то полевой цветочек и его фиолетовая головка покачивалась на ветру. «Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» — в такт пронеслась в голове присказка-считалка. Они потрогали рельсы. В нагретом, отполированном колесами металле виднелось небо. Они присели на корточки, и теперь гладкая поверхность отражала их лица, делая их неузнаваемыми и смешными. Тогда они задрали головы вверх и сощурились. Голубой раствор беззвучно расчерчивал молнией-застёжкой маленький серебристый самолётик, оставляя за собой белый хвост, который долго ещё держался в воздухе, не растворяясь в нём. Самолёт летел высоко и, к сожалению, невозможно было понять, какой авиакомпании он принадлежит.
Неожиданно их внимание привлёк какой-то звук, который не имел отношения ни к лесу, ни к небу, ни к железной дороге. Это был странный гул, сопровождавшийся убыстряющимися хлопками. Источник звука находился где-то сбоку от насыпи, но из-за разросшихся кустов бузины ничего не было видно. Перепрыгивая через шпалы, они пошли по железной дороге на эти хлопки, которые становились с каждой минутой всё чаще и чаще, казалось — огромный старый маховик постепенно раскручивался, натужно гудя и скрипя своими деталями. Они преодолели полсотни шагов и вдруг остановились как вкопанные, а потом разом засмеялись, когда потоки горячего воздуха ударили им в лицо, развевая волосы. В кустах, у самого леса стоял огромный старый вентилятор. Он был немыслимых размеров и размещался на огромной ржавой треноге, привинченной к платформе с колёсиками. Такие обычно используют киношники, для создания в кадре эффекта ветра или даже бури. Три лопости, каждая размером со стол, были обнесены защитной решёткой и раскручивались, вращаясь всё быстрей и быстрей и издавая эти странные хлопки, ухая, чертыхаясь и отправляя ветер в сторону железнодорожного полотна. Центральная ось, заканчивалась старомодным овальным конусом цвета кофе с молоком, напоминающим турбину самолёта.
Меж тем, вентилятор так же неожиданно вдруг выключился. Громадные лопасти исполина по инерции всё ещё вращались, но с каждым оборотом их движение становилось всё медленнее, пока они окончательно не замерли, покачиваясь и отдыхая от непривычной для них нагрузки. Всё стихло, снова воцарилась тишина, разрушаемая только стрекотом кузнечиков.
Обратно шли молча. Солнце уже стало опускаться вниз и цеплялось за верхушки сосен, дорожку сверху было не видно, и они искали глазами то место, где забирались на насыпь.
Ти-ик! Щёлк!
Первая, ещё невидимая волна пробежала по рельсам, заставляя металл натянуться пружиной. Ти-ик! Щёлк! Ти-ик! И снова – ти-ик!
Они обернулись. Семафор изменил сигнал и теперь горел ровным зелёным светом. Далеко-далеко, за мостом, оврагом, ещё невидимый отсюда, загудел поезд. Он отходил от станции и предупреждал машины, чтобы никакому лихачу не пришло в голову проскочить переезд, минуя под крики сторожа с оранжевым флажком в руке полосатый шлагбаум.
Ти-ик, ти-ик, ти-ик, щёлк, щёлк, щёлк – рельсы уже радостно гудели и радовались приближению колёс поезда.
Семафор переключился на недовольно мигающий жёлтый, свидетельствующий о том, что поезд немного опаздывает и вообще-то ему надо поторапливаться, чтобы нагнать расписание.
Оставляя за собой оползни щебня, они кубарем скатились вниз и побежали сквозь сухую траву, наступив на ржавую банку с водой и поднимая в воздух тучи растревоженной мошкары. Остановившись подальше, на безопасном расстоянии, они обернулись в сторону полотна как раз в тот момент, когда прямо перед ними с грохотом минуя старый мост, выскочил поезд. Локомотив был выцвевшего зеленого цвета, в центре, между небольшими фарами находилась выпуклая красная звезда с когда-то позолоченными крылышками. Вверху был огромный прожектор, к сожалению, он был выключен, но зато им удалось разглядеть машиниста — он сидел в расстёгнутой на груди форменной рубашке, высунув локоть в опущенное боковое окно кабины. А потом на них обрушился грохот вагонов. Спеша и пытаясь опередить друг-друга, будто играли наперегонки, они неслись по рельсам, и рельсы ухали на стыках и было видно, как они прогибаются, а потом распрямляются и даже было видно тот самый цветочек, который испуганно наклонил головку и прижался к насыпи, пытаясь спрятаться от этого натиска, вихря, от запаха раскалённого железа, масла, тормозных накладок, жжёного угля.
Через несколько секунд состав пронесся , оставляя их позади и унося с собой грохот и шум и они увидели последний вагон, сцепку, какие-то резиновые шланги и красный фонарь внизу, сбоку, мерно качавшийся в такт движению. Они провожали его взглядом, пока фонарь не исчез за поворотом, унося куда-то далеко пассажиров, проводников, официантов вагона-ресторана и машиниста в расстёгнутой рубашке.
Заканчивался день, очередной день жизни, заканчивалось лето, подходил к концу очередной природный цикл, на смену которому должно было прийти увядание, сон и готовность природы к долгой снежной зиме. А их впереди ждала целая жизнь – неведомая и прекрасная.
